ХИЖИНА НА ДОРОГЕ... (Архимандрит Лазарь (Абашидзе))

Какая опасная болезнь – пристрастие духовника к пасомому им! Иной раз начинается она с того, что человек, до того времени обращавший на себя спокойное и сдержанное внимание пастыря, вдруг начинает привлекать к себе его сильное сочувствие, располагающим к жалости, к сугубой заботе о себе,таким «духовно одаренным», «многообещающим», «способным вобрать в себя, развить слово и мудрость христианские"… В это время к растеплившемуся, разнежившемуся сердцу легко подступают многие и не столь безупречные и святые чувства. Святой епископ Игнатий (Брянчанинов) предостерегал, говоря, что нежность коварна и нельзя позволять себе разнеживаться. Вот и здесь под видом священного умиления, состраждущего расположения, заботливой, отеческой нежности льстиво прилепляются к душе чувственные, плотские, «кровяные» (как часто выражается святитель Игнатий) порывы. И далеко не сразу духовник начинает понимать, что эта симпатия, участливость, трогательная нежность берут свое начало из страстной области сердца, питаются соками от земли, от праха, от тлена, что это не святая милость во Христе, не духовное попечение и пастырская жертвенность. Не оттого сердцу так глубоко дышится, что коснулось его дохновение неба и раскрылось в нем то большое светлое чувство, которое зовется христианской любовью! Именно оттого так больно и сильно бьется сердце, что не расширилось оно духовным переживанием, а стеснилось, сжалось плотским чувством, пленилось душевной привязанностью по-человечески; по земному, тленному влечению потянулось сердце к сердцу. И все это тяжелое, не способное оторваться от земли, даже противящееся этому, непригодно, чуждо для вечности.

Пристрастие к человеку! На самом деле трудно не человека оставить, не от него самого отказаться, не его отдать Богу, а трудно нам отречься от себя самих, себя вычеркнуть из жизни нравящегося нам человека – уйти, исчезнуть из его мира, умереть для него, уже не значить так много для него. Здесь, как тело имеет своим домом, своей областью бытия этот видимый, материальный мир, так душа ищет свою область бытия, которую она потеряла, ибо она духовна и средой обитания ее может быть только духовное. Жизнь ее могла бы получать все потребное только в общении с Богом; удаляясь от Него, душа голодает, нищенствует, наготует, бродит в мире сем вещественном, как чужестранец, всеми отвергаемый. И вот душа начинает прилепляться то к одной душе, то к другой. Здесь страшный самообман, тяжкая болезнь: душа пытается найти в другой душе какой-то свой мир, в котором она могла бы раскрыться, развернуть свои яркие способности, выявить потаенные богатства. Мы шли из этой далекой, холодной страны изгнания по каменистым дорогам чужбины в родную сторону – туда, где только мы и могли бы быть счастливы и жить вполне, найти приложение всех своих дарований и богатых возможностей; но вот по дороге встречаем маленький уютный садик и жаждем войти в него, замедляем в нем – и уже не хотим выходить опять на одинокую, пустынную тропу. Уже разнеживаемся и это крохотное временное утешение предпочитаем вечному блаженству. И вот, оставить этот маленький оазис в пустыне – теперь это как будто смерть! Это значит опять отречься души своей в мире сем, опять обречь себя на одинокое, бездомное скитальчество. А так жаждется уютной теплоты, маленького, земного «счастья»! 

Если человек тебе мил и твое сердце потянулось к нему – это вовсе не значит, что ты любишь его: ты сам вскоре заметишь, если продолжится твоя тяга к нему, какие коварные, даже тиранические притязания явит душа твоя в отношении к этому «дорогому» тебе человеку, увидишь, как душа твоя старается поработить, пленить душу этого близкого, как не терпит его независимости от нее, как ревнует и требует влюбленности в себя, рабской преданности, как готова будет мстить за охлаждение этой привязанности. Значит, здесь все – на любви к себе самому, на расширении собственных «владений» в мире сем. Скорее всего, ты нашел в этом «милом» человеке некую дверь в новый для тебя, любопытный, интересный и приятный твоему сердцу мирок, и тебе захотелось сначала полюбоваться им, а затем уже и поставить там свою хижину; ты ходишь по этому саду, но любуешься даже больше не его насаждениями, а самим собой: это новый интересный фон, который живописно подчеркивает твои собственные достоинства, которые терялись на сером фоне обыденных отношений. Ты находишь новый мирок, как бы новый, красивый костюм, и рядишься в него: видишь себя заново, столько привлекательного находишь в себе, чего раньше даже не замечал. Ты в этом «дорогом твоему сердцу» человеке нашел тонкого ценителя своего искусства, тебе приятно посредством его быть зрителем и слушателем собственного представления. И чтобы победить это искушение, надо не что иное, как смириться! То есть возненавидеть душу свою в мире сем!

"Мучение любви"