СИЛА СМИРЕННОМУДРИЯ. Схиигумен Савва (Остапенко) 

Некто из старцев сказал: «Прежде всего нужно нам смиренномудрие, чтобы быть готовым на каждое слово, которое мы слышим, сказать: «Прости», ибо смиренномудрием сокрушаются все стрелы врага и сопротивника». 

Исследуем, какое значение имеет слово старца: почему он говорит, что прежде всего нужно нам смиренномудрие, а не сказал, что прежде нужно воздержание. Ибо апостол говорит: «Подвизаяйся от всех воздержится» (1 Кор. 9, 25). 

Или почему не сказал старец, что прежде всего нужен нам страх Божий? Ибо в Писании сказано: «Начало премудрости страх Господень» (Пс. 110, 10). И опять: «Страхом Господним уклонится всяк от зла». Почему не говорит он, что прежде всего нужна нам милостыня или вера? Ибо сказано: «Милостынями и верою очищаются греси», и апостол говорит: «Без веры невозможно угодити Богу» (Евр. 11, 6). 

Итак, если без веры невозможно угодить Богу и милостынями и верою очищаются грехи, и если страхом Господним уклоняется всяк человек от зла, и начало премудрости - страх Господень и подвизающийся от всего должен воздерживаться, то как же старец говорит, что прежде всего нам нужно смиренномудрие, и оставил все другое, столь нужное? 

Старец хочет показать нам сим, что ни самый страх Божий, ни милостыня, ни вера, ни воздержание, ни другая какая-либо добродетель не может быть совершена без смиренномудрия. Вот видите, братие, как велика сила смиренномудрия; видите, какое действие имеет слово «прости»! 

Почему же диавол называется не только врагом, но и противником? Врагом называется потому, что он человеконенавистник, ненавистник добра и клеветник; противником же называется потому, что он старается препятствовать доброму делу: хочет ли кто помолиться - он противится ему злыми воспоминаниями, пленением ума и унынием. Хочет ли кто подать милостыню - он препятствует леностью и нерадением, и так-то он сопротивляется нам во всяком деле, когда хотим сделать доброе. Поэтому он и называется не только врагом, но и противником. 

Смиренномудрием же сокрушаются все оружия врага и противника. Ибо поистине велико смиренномудрие, и каждый из святых шествовал его путем, а трудом сокращал путь свой, как говорит Псалмопевец: «Виждь смирение мое, и труд мой, и остави вся грехи моя» (Пс. 24, 18) и «смирихся, и спасе мя Господь» (Пс. 114, 5). Впрочем, смирение, и одно смирение, может ввести нас в Царствие, как сказал старец авва Иоанн, но только медленно. 

Итак, смиримся немного и мы - и спасемся. Если мы как немощные не можем трудиться, то постараемся смириться и веровать в милость Божию, что и за малое, совершаемое нами со смирением, будем и мы в местах святых, много потрудившихся, работавши Богу. 

Пусть мы немощны и не можем трудиться, но неужели мы не можем смириться? Блажен, кто имеет смирение,- велико смирение! 

Хорошо также означил один святой имеющего истинное смирение: «Смирение ни на кого не гневается и никого не прогневляет и считает это совершенно чуждым себе». 

Велико, как мы сказали, смирение, ибо оно одно сопротивляется тщеславию и хранит от него человека. А разве не гневаются также за имения или за брашна? Как же старец говорит, что смирение ни на кого не гневается и никого не прогневляет? 

Смирение велико, как мы сказали, и сильно привлечь на душу благодать Божию, благодать же Божия, пришедши, покрывает душу от двух тяжких вышеупомянутых страстей. 

Ибо что может быть более тяжким, как гневаться и прогневлять ближнего? Как некто и сказал: «Монахам вовсе не свойственно гневаться, равно и прогневлять других». Ибо поистине, если такой (т. е. гневающийся или прогневляющий других) вскоре не покроется смиренномудрием, он мало-помалу приходит в состояние бесовское, смущая других и смущаясь сам. «Посему-то,- сказал старец,- смирение не гневается и не прогневляет. Но что я говорю, будто смирение покрывает только от двух страстей? Оно покрывает душу и от всякой страсти и от всякого искушения». 

Поистине нет ничего крепче смиренномудрия, ничто не побеждает его. Если со смиренным случится что-либо скорбное, он тотчас обращается к себе, тотчас осуждает себя, что он достоин того, и не станет укорять никого, не будет на другого возлагать вину и таким образом переносит случившееся без смущения, без скорби, с совершенным спокойствием, а потому и не гневается и никого не прогневляет. 

Смирения же два, так же как и две гордости. 

Первая гордость есть та, когда кто укоряет брата, когда осуждает и бесчестит его как ничего не значащего, а себя считает выше его; таковой, если не опомнится вскоре и не постарается исправиться, мало-помалу приходит и во вторую гордость, так что возгордится и против Самого Бога и подвиги свои и добродетели приписывает себе, а не Богу, как будто сам собою совершил их, своим разумом и тщанием, а не помощью Божиею. 

Гордость же бывает еще мирская и монашеская. 

Мирская гордость есть та, когда кто гордится пред братом своим, что он богаче и красивее его, или что носит лучшую, нежели тот, одежду, или что он благороднее его. Итак, когда мы видим, что тщеславимся сими преимуществами, или тем, что монастырь наш больше или богаче других, или что в нем много братии,- то мы должны знать, что находимся еще в мирской гордости. 

Случается также, что тщеславимся какими-либо природными дарованиями: иной, например, тщеславится тем, что у него хороший голос и что он хорошо поет или что он скромен, усердно работает и добросовестен в служении. Сии преимущества лучше первых, однако и это мирская гордость. 

Монашеская же гордость есть та, когда кто тщеславится, что он упражняется в бдении, в посте, что он благоговеен, хорошо живет и тщателен. Случается также, что иной смиряется для славы, - все это относится к монашеской гордости. 

Вот мы сказали, что такое первая гордость, и что вторая, сказали также,- что такое мирская гордость и что монашеская. Рассмотрим теперь, в чем состоят и два смирения. 

Первое смирение состоит в том, чтобы почитать брата своего разумнее себя и по всему превосходнее и, одним словом, как сказали святые отцы, чтобы почитать себя ниже всех. 

Второе же смирение состоит в том, чтобы приписывать Богу свои подвиги,- сие есть совершенное смирение святых. Оно естественно рождается в душе от исполнения заповедей. Ибо как деревья, когда на них бывает много плодов, то самые плоды преклоняют ветви книзу и нагибают их, ветвь же, на которой нет плодов, стремится вверх и растет прямо; есть же некоторые деревья, которые не дают плода, пока их ветви растут вверх; если же кто возьмет камень, привесит к ветви и нагнет ее вниз, тогда она дает плод; так и душа, когда смиряется, тогда приносит плод и чем более приносит плода, тем более смиряется. Так и святые, чем больше приближаются к Богу, тем более видят себя грешными. 

…Один из знатных (граждан) города Газы, слыша слова, что, чем более кто приближается к Богу, тем более видит себя грешным, удивился и говорит: «Как это может быть?» И, не понимая, хотел узнать, что значат эти слова. Старец сказал ему: «Именитый господин, скажи мне, за кого ты считаешь себя в своем городе?» Он отвечал: «Считаю себя за великого и первого в городе». Говорит ему: «Если же ты поедешь в Кесарию, за кого будешь считать себя там?» Он отвечал: «За последнего из тамошних вельмож». «Если же,- говорит ему опять,- ты отправишься в Антиохию, за кого ты будешь там себя считать?» «Там,- отвечал он,- буду считать себя за одного из простолюдинов». «Если же,- говорит,- поедешь в Константинополь и приблизишься к царю, там за кого ты станешь считать себя?» И он отвечал: «Почти за нищего». Тогда старец сказал ему: «Вот так и святые: чем более приближаются к Богу, тем более видят себя грешными. Ибо Авраам, когда увидел Господа, назвал себя землею и пеплом (Быт. 18, 27). Исаия же сказал: «Окаянный и нечистый есмь аз» (Ис. 6, 5); также и Даниил, когда был во рву со львами, Аввакуму, принесшему ему хлеб и сказавшему: «Приими обед, который послал тебе Бог»,- отвечал: «Итак, вспомнил обо мне Бог» (Дан. 14, 36-37). Какое смирение имело сердце его! Он находился во рву посреди львов и был невредим от них, и притом не один раз, но дважды, и после всего этого он удивился и сказал: «Итак, вспомнил обо мне Бог». 

Видите ли смирение святых и каковы их сердца! Даже и посылаемые от Бога на помощь людям, они отказывались, по смирению избегая славы. Как облеченный в шелковую одежду, если набросить на нее нечистое рубище, отбегает, чтобы не замарать своего драгоценного одеяния, так и святые, будучи облечены в добродетели, убегают от человеческой славы, чтобы не оскверниться ею. А ищущие славы подобны нагому, который желает найти хотя малое рубище или иное что-либо, дабы покрыть свой стыд: так и не облеченный в добродетели ищет славы человеческой. Итак, святые, будучи посылаемы Богом на помощь людям, по смирению отказывались от всего. Моисей говорил: «Молитися поставити иного могуща, аз бо есмь гугнив и косноязычен» (Исх. 4, 10), Иеремия же говорил: «Юнейший есмь аз» (Иер. 1, 6). И, одним словом, каждый из святых приобрел сие смирение, как мы сказали, чрез исполнение заповедей. 

Но что такое сие смирение и как оно рождается в душе, никто не может выразить словами, если человек не научится сему из опыта. Из одних же слов нельзя сему научиться. 

Некогда авва Зосима говорил о смирении, а какой-то софист, тут находившийся, слыша, что он говорил и желая понять это в точности, спросил его: «Скажи мне, как ты себя считаешь грешным, разве ты не знаешь, что ты свят? Разве не знаешь, что имеешь добродетели? Ведь ты видишь, что исполняешь заповеди: как же ты, поступая так, считаешь себя грешным?» 

Старец же не находил, какой дать ответ, а только говорил: «Не знаю, что сказать тебе, но считаю себя грешным». Софист настаивал на своем, желая узнать, как сие может быть. Тогда старец, не находя, как ему это объяснить, начал говорить ему со своею святою простотою: «Не смущай меня, подлинно считаю себя таким». Видя, что старец недоумевает, как отвечать софисту, один из братии сказал ему: «Не то же ли самое бывает и в софическом и врачебном искусствах? Когда кто хорошо обучится искусству и занимается им, то, по меpe упражнения в оном, врач или софист приобретает некоторый навык, а сказать не может и не умеет объяснить, как он стал опытен в деле; душа приобрела навык, как я уже сказал, постепенно и нечувствительно, чрез упражнение в искусстве. Так и в смирении: от исполнения заповедей бывает некоторая привычка к смирению, и нельзя выразить этого словом». Когда авва Зосима услышал его, он обрадовался, тотчас обнял говорившего и сказал: «Ты постиг дело, оно точно так бывает, как ты сказал». И софист, услышав эти слова, остался доволен и согласен с ними. 

И старцы сказали нам нечто, помогающее нам уразуметь смирение. Самое же состояние, в которое душа приходит от смирения, никто не мог объяснить. Так, когда авва Агафон приближался к кончине и братия сказали ему: «И ты ли боишься, отче?» - он отвечал: «Сколько мог, я понуждал себя сохранять заповеди, но я человек, и почему могу знать, угодно ли дело мое Богу? Ибо иной суд Божий, и иной человеческий». 

Вот, он открыл нам глаза, чтобы уразуметь смирение и указать путь, как его достигнуть, а как оно бывает в душе, никто не мог ни сказать, ни постигнуть чрез одни слова; разве только от дел душа может научиться сему несколько. А что приводит нас к смирению, о том сказали отцы. Ибо в Отечнике написано: один брат спросил старца: «Что есть смирение?» Старец отвечал: «Смирение есть дело великое и Божественное; путем же к смирению служат телесные труды, совершаемые разумно; также чтобы считать себя ниже всех и постоянно молиться Богу - это путь к смирению; самое же смирение Божественно и непостижимо». 

Почему же старец говорит, что телесные труды приводят душу в смирение? Каким образом телесные труды делаются душевными добродетелями? То, чтобы себя считать ниже всех, как мы уже сказали, сопротивляется демонам и первой гордости, ибо как может считать себя большим брата своего, или гордиться пред кем-либо, или укорять, или уничижать кого-либо тот, кто почитает себя ниже всех? Также и молиться непрестанно - явно противится второй гордости, ибо очевидно, что смиренный и благоговейный, зная, что невозможно совершить никакой добродетели без помощи и покрова Божия, не перестает всегда молиться Богу, чтобы Он сотворил с ним милость, ибо непрестанно молящийся Богу, если и сподобится совершить что-либо, знает, почему он совершил сие, и не может возгордиться и не приписывает это своей силе, но все свои успехи относит Богу, всегда благодарит Его и всегда призывает Его, трепеща, как бы ему не лишиться такой помощи и не обнаружились бы его немощь и бессилие. Итак, он со смирением молится и молитвою смиряется, и чем более преуспевает всегда в добродетели, тем более всегда смиряется, а по мере того, как смиряется, получает помощь и преуспевает чрез смиренномудрие. 

Но почему старец говорит, что телесные труды приводят к смирению? Какое отношение имеют телесные труды к расположению души? Так как душа по преступлению заповеди предалась, как говорит св. Григорий, прелести сластолюбия и беззакония, и возлюбила телесное, и, некоторым образом, стала как бы нечто единое с телом, и вся сделалась плотию, как сказано: «Не имать Дух Мой пребывати в человецех сих вовек, зане суть плоть» (Быт. 6, 3), и бедная душа как бы страждет телу и сочувствует во всем, что делается с телом. Посему-то и сказал старец, что телесный труд приводит душу к смирению. Ибо иноe расположение души у человека здорового и иное у больного, иное у алчущего и иное у насытившегося. Также опять иное расположение души у человека, едущего на коне, иное у сидящего на престоле и иное у сидящего на земле, иное у носящего красивую одежду и иное у носящего худую. 

Итак, труд смиряет тело, а когда тело смиряется, то вместе с ним смиряется душа. Следовательно, хорошо сказал старец, что телесный труд приводит к смирению. Посему, когда Евагрий подвергся брани от хульных помыслов, то он, как муж разумный, зная, что хула происходит от гордости и что когда смиряется тело, то вместе с ним смиряется и душа, провел 40 дней на открытом воздухе, так что тело его, как говорит его жизнеописатель, стало производить червей, подобно тому как случается у диких животных, и такой труд он подъял не ради хулы, но ради смирения. Итак, хорошо сказал старец, что и телесные труды приводят к смирению. 

Благий Бог да подаст нам смирение, ибо оно избавляет человека от многих зол и покрывает его от великих искушений. Богу слава и держава вовеки. Аминь.