Богословие нетварного света и практика «умной молитвы» в иконописи Феофана Грека и Андрея Рублева. 

Встреча мастеров 

Благовещенский собор. Не только в этом, в нескольких храмах московского Кремля работал Феофан Грек, но именно в этом храме происходит судьбоносная встреча Феофана Грека и Андрея Рублева, другого мастера этого же времени, который так же отразил проблематику света, «умного делания», молчания – всего, что мы называем в совокупности исихазмом. Мы знаем из летописи, что по велению Василия Дмитриевича, московского князя, домовую церковь московских князей расписывали три мастера: Феофан Грек, Прохор с Городца и Андрей Рублев. Андрей Рублев назван чернецом, т.е. простым монахом, и поименован третьим, т.е. младшим мастером. 

Здесь два ряда написаны явно греческим и русскими мастерами. Деисус написал греческий мастер, по всей видимости, Феофан Грек, а праздники поделили между собой два русских мастера – Прохор с Городца и Андрей Рублев. 

Образ Спасителя меньше всего сохранился, лучше всего сохранился образ Богоматери, и мы видим здесь вот эту удивительную аристократическую, с удлиненными пропорциями фигуру с ликом, пылающим, как лампада. Вот этот внутренний свет, озаряющий лик изнутри, льющийся потоком, мощным энергическим потоком света – это, конечно, прием, который мы уже видели во многих работах Феофана. И даже ее нижний чепец тоже как будто ореолом сияния окружает лик Богоматери. 

Владимирские фрески Андрея Рублева 

Если иконостас Благовещенского собора датируется по летописи 1405 годом, то уже под 1408 годом летопись сообщает нам, что Андрей Рублев вместе со своим сопостником и другом Даниилом Черным… Сопостник – т.е. монах, с которым они вместе в одном монастыре проходили послушание. Вот вместе с Даниилом Черным Андрей Рублев расписывает Успенский собор во Владимире. 

И здесь, при том что он перестраивался, и много горел, и мало что сохранилось, но все-таки здесь сохранилась удивительная роспись, которая как раз показывает характер и русского исихазма – такое понятие тоже существует в научной литературе, – и самого Андрея Рублева. Это композиция «Страшный суд». Это удивительная композиция, которая даже такое, можно сказать, особое событие, которое всегда нами связывается с потрясениями, с какими-то событиями большой энергетики, показывает очень мирно, очень спокойно, я бы сказала, в таком абсолютно исихастском духе. Но исихазм здесь понят именно не как воздействие божественных энергий, а как то умиротворение, которое приносит Святой Дух в душу человека. 

Что такое прежде всего Страшный суд? Это явление Христа во славе. И именно так и изображает Андрей Рублев. Мы видим сидящих на ложах или, правильнее сказать, на престолах апостолов. За ними сонм ангелов и этимасия, Престол уготованный, на который должен воссесть возвращающийся Спаситель, предстоящие Богородица и Иоанн Предтеча и коленопреклоненные Адам и Ева. 

Вот это ожидание Спасителя, эта парусия, возвращение, явление, новое явление Христа уже в конце времен удивительно торжественно и красиво здесь подано Андреем Рублевым. Два ангела сворачивают свиток. Мы помним эти слова из Апокалипсиса: «И небо будет свернуто, как свиток». В кругах славы на радуге – ее трудно уже увидеть, фреска достаточно плохо сохранилась, но все-таки сохранилась – возвращается Христос. 

Вот его ожидающие. И Христос встречает людей с поднятой вверх ладонью. Это не жест благословления! Это он показывает раны от креста, раны любви, знаки любви. Он приходит с любовью. Он не приходит как судящий, а он приходит с любовью. Акцент на любовь был в русском исихазме гораздо сильнее, чем в греческом, византийском, в котором, наоборот, это напряженное испытание собственной плоти, которая выдерживает божественные энергии. 

И вот этот мирный дух, эта красота, вот это отсутствие паники, никакого вообще какого-то особого плача, ничего мы здесь не видим. Мы видим мирно беседующих с апостолами ангелов. И кажется, что они даже еще и не видят приближения Спасителя, не слышат труб, а мирно беседуют. Вот это собеседование – это тоже исихастская идея: собеседование с Богом, собеседование с братом, вслушивание друг в друга, общение в духе, общение как раскрытие собственной души, раскрытие помыслов. Ничего не остается тайного, вот это открытие друг друга. И действительно удивительны жесты ангелов, которые обращаются к апостолам, и удивительно такие, я бы сказала, русские лики апостолов – об этом тоже мы скажем, что Рублев меняет, даже физиогномически меняет икону. Он вносит в нее какой-то особый, мягкий славянский элемент. 

Удивительна фреска, где апостол Павел ведет праведников в рай. Он размахивает над их головами хартией – своим посланием, он призывает их; этот порыв, может быть, самая энергичная сцена во всей росписи – ну, из того, по крайней мере, что сохранилось. Но мы помним, что таков был характер апостола Павла, он действительно был весь направлен вперед, ко встрече Спасителя, он всех увлекает своим потоком. Это единственная энергическая такая, энергетическая, или энергией заряженная сцена. 

Но, конечно, суд тоже здесь есть. Мы помним, что суд состоит в том, что свет приходит в мир, но люди более возлюбили тьму. Вот этот суд, который вершится не как юридическое какое-то событие, а как свет, приходящий в мир, который разделяет свет и тьму. Все-таки тема Апокалипсиса, тема конца времен тоже должна была как-то отразиться. И она отразилась в небольшой сцене четырех апокалиптических животных, которые заключены в круг. Круг – это вечность, вот этот круговорот времени и движения, где разные эпохи, по пророчеству пророка Даниила, как мы в его книге читаем, представлены в виде четырех животных. Царство Вавилонское, Македонское, Римское и Антихристово. Антихрист в последние времена должен прийти, об этом Рублев хорошо помнил. Но если всех животных он изображает таких достаточно свирепых – льва, медведя, еще какого-то крылатого существа, – то Антихристово он изображает в виде жалкой собачки, такой двуличной, с мордой и ликом каким-то между рогов – да, это рога наверху. Что-то такое вроде гиены или шакала. Скорей она мерзкая, чем страшная. И мы помним, как отцы учили, что грех не столько страшен, сколько мерзок. От греха надо убегать не из страха перед ним, а от любви к Богу, бояться этой скверны. Это тоже очень исихастская трактовка вот этих четырех животных, которых всех обычно изображали очень свирепыми. 

Богородичные иконы Андрея Рублева 

К сожалению, в Успенском соборе не сохранился иконостас работы Рублева. Этот иконостас был вынесен в XVIII в. императрицей Екатериной, которая, увидев черные иконы, просто повелела их вынести отсюда, дала деньги на барочный иконостас, и сегодня мы его и лицезреем в Успенском соборе Владимира. Слава Богу, старый иконостас сохранился. Он был отдан в село Васильевское и сейчас находится большей частью в Третьяковской галерее, а частично в Русском музее. 

Но одна икона, которая до сих пор хранится во Владимире, очень хорошо показывает гений Рублева и другой характер русского исихазма. Это Владимирская икона Божьей Матери, Владимирская Запасная так называемая. Мы знаем, что в 1395 году знаменитую Владимирскую икону, ту, которая была привезена еще в 30-е годы XII в. в Киев, потом была перенесена во Владимир Андреем Боголюбским и получила, собственно говоря, из-за своих чудес наименование Владимирская, перенесли в Москву в связи с тем, что Москве тогда, в 1395 году, угрожал хан Тамерлан. Три дня молились перед этой иконой, и хан Тамерлан отступил. 

Но москвичи вовсе не хотели возвращать икону назад. И тогда хитроумный Киприан придумал нечто. Он запер икону в Успенском соборе Московского Кремля и просил москвичей еще три дня молиться. И владимирцев, которые, естественно, прислали со своей иконой посольство. И сказал, что он отдал Богу решить этот спор, где должна находиться икона. 

И когда после трехдневной молитвы открыли этот собор, на аналое лежало две иконы. И владимирцы выбрали ту, которая им больше понравилась. Ну, скорее всего, это легенда. Скорее всего, просто владимирцам, чтобы их успокоить, Рублев написал вот эту запасную икону. Во всяком случае, она всегда стояла во владимирском Успенском соборе, и только в советское время была перенесена во Владимирский краеведческий музей. И образ Богоматери – мы можем его сравнить и с Владимирской иконой византийской, совсем другой, хотя она написана в меру и подобие той, даже параметры доски точно такие же, вот эти широкие поля, не очень характерные для русских икон. 

И можно ее сравнить и с работой Феофана Грека, например, с Донской. Это абсолютно другой образ. Это образ, я бы сказала, такой ангельский. Образ, где Богоматерь растворяется в свете. Если в византийской иконе XII в. Богоматерь скорбно, с удивительно щемящим чувством смотрит на молящегося, и нельзя не заразиться этой болью; если у Феофана Грека в Донской эти объятия такие теплые, такие человеческие, я бы сказала, то здесь это такое растворение во внутреннем свете. Здесь Божья Матерь смотрит и на Младенца, и одновременно внутрь себя. И он тоже, прижимаясь к ней, как бы сообщает ей свою энергию и в то же время впитывает ее тепло. И золото это мерцающее, и такое сфумато этих ликов – все говорит о том, что здесь свет не в ипостаси этого сжигающего огня, а как елей разливается. А елей, как мы помним, это по-гречески одновременно и «радость». Это внутренняя радость, внутреннее ликование, но это тихая радость, как мерцающая лампада. Но лампада, которая не озаряет светом внутри, скажем, темного пространства, а действительно такой трепещущий огонек свечи. 

Сергий Радонежский и образ Св. Троицы 

Ну, конечно, вот этот характер русского исихазма невозможно себе понять, не вспомнив о фигуре Сергия Радонежского. Не случайно одна из главных работ Андрея Рублева связана с памятью преподобного Сергия. Это образ Троицы, написанный для Троицкого собора Троице-Сергиева монастыря, ныне Троице-Сергиевой лавры, который был построен на месте деревянного храма, срубленного самим Сергием. В этом храме были положены мощи преподобного Сергия и написана икона в память и похвалу преподобного Сергия – образ Троицы. 

Вспомним Сергия. Удивительный святой, который, можно сказать, один свершил реформу монастырей, причем не ставя себе такую цель, а просто уйдя на Маковец, отдав себя молитве Богу, уединенной молитве, даже брат его покинул, как мы знаем. Но со временем вокруг него собрался круг учеников, образовался даже не один, а множество монастырей, и эти монастыри потом, как птицы, как было у него в видении сказано, разлетелись по всей земле. Если до Сергия на Руси было где-то сто – сто с чем-то монастырей, то за полвека или чуть больше деятельности самого Сергия и его учеников еще более 90 монастырей образовались от Белого моря до Астрахани. Но дело даже не в количестве, а в характере тех монастырей, которые образовывались вокруг Сергия и стараниями его учеников тоже. 

Образ Сергия нам сохранила вот эта плащаница, которая была вышита учениками преподобного Сергия. Из этого мы делаем замечательный вывод, что не только женщины вышивали, но и мужчины-монахи тоже вышивали, это теперь доподлинно известно. 

И из этой плащаницы, которая покрывала раку с мощами преподобного Сергия, мы можем даже представить, как выглядел Сергий, потому что считается, что эта плащаница – портретная. Когда были мощи раскрыты, то действительно характерные такие близко посаженные глаза на этой плащанице были подтверждены реально тем черепом, который в свое время был сохранен отцом Павлом Флоренским, боящимся, что мощи будут просто разорены большевиками при вскрытии. 

И, собственно говоря, икона Андрея Рублева, написанная для Троицкого собора, и послужила тем образом, по которому мы можем судить, что же такое русский исихазм. Напомню: икона написана в память и похвалу преподобного Сергия. Вообще в память и похвалу святого пишется его образ. А здесь был написан образ его молитвы, того, чему он посвятил жизнь. Назвав свой монастырь Троицким, он не просто дал ему такое особое посвящение, а он, как будут потом передавать его ученики его слова, учил воззрением на святую Троицу побеждать ненавистную рознь мира сего. Образ божественного единства, единства в любви, согласии, вслушивании друг в друга – все отражено в этой иконе, которая действительно передает то, чему учил преподобный Сергий. И вот этот свет разлитый, и это не яркое золото, а скорее такое золотисто-охристое сияние, вот этот голубец, который тоже присутствует в каждом из этих ангелов, эти жесты, эти наклоны головы, композиция вписана в круг, все сходится концентрическими кругами к чаше, к образу жертвы. А образ жертвы – это образ любви, с которой Бог себя отдает этому миру. 

Вот этот удивительный образ и передал нам то, чем являлся исихазм, по крайней мере в изводе, в учении и в практике преподобного Сергия. Это прежде всего соединение в любви, образ единства. Вот то, чего как раз не хватало Руси. Потому что, как говорили летописцы, Орда пришла на Русь за наши грехи. И мы помним, что с помощью Орды князья решали свои проблемы, призывали ордынцев, чтобы воевать друг с другом. Во всяком случае, спор Москвы и Твери решался именно так. И вот эта междоусобица, чтобы ее прекратить, чтобы соединить Русь – этому способствовала и молитва, и практика, и учение, и монастырская жизнь в монастыре преподобного Сергия. И, конечно, эта икона – средоточие учения о единстве и любви. 

Успенский собор в Звенигороде на Городке 

Самое удивительное, что связано с этим храмом, – это находка трех икон, которые удивительным образом нашли реставраторы в 1918 году. Это три иконы: Спас, апостол Павел и архангел Михаил. В свое время сюда пришла комиссия под руководством Грабаря, уже в ранние советские годы была такая комиссия, которая изымала лучшие произведения, чтобы они не погибли. Потому что храмы закрывались, разорялись и т.д., иконы часто сжигались. 

От иконы Спасителя осталась только средняя часть. Но когда расчистили, увидели удивительный лик Спасителя, удивительный! Это удивительный образ Спаса, полный любви, света, какого-то всепрощения. Наверное, это лучшая икона из тех, которые были созданы на Руси. Во всяком случае, этот лик невозможно забыть. И это же внутреннее сияние! Причем опять же не огненное, сжигающее вас, а как бы освещающее, просвещающее, согревающее. Вот это удивительно, конечно. Это образ исихастский, образ тишины, образ любви, образ, приглашающий вас раскрыться. 

И две остальные иконы тоже проникнуты теми же исихастскими идеями. Апостол Павел. Наверное, самый смиренный образ апостола Павла, который есть в русском искусстве. Обычно апостол Павел – это такой интеллектуал… Здесь мы тоже видим большой лоб мыслителя. Но очень торжественно держащий в руках Священное Писание. Половина Нового Завета, как мы знаем, написана самим апостолом Павлом, и в Писаниях о нем говорится, и в Деяниях. Но здесь он эту книгу смиренно, согбенно почти, можно сказать, склоняясь перед Спасителем, приносит к его ногам. Вот смирение апостола Павла здесь и тишина его. 

И так же удивителен образ, очень исихастский, архангела Михаила. Образ, который всегда изображают как воителя. Он и есть архистратиг, он и есть тот, кто ведет духовную брань с силами зла. Но он здесь показан тишайшим. Потому что наша брань – не против крови и плоти, а против мироправителя тьмы века сего, против духов злобы поднебесной. И вот эта тишина здесь тоже выражена. Вот эта исихия как тишина, исихия как молчание, как вслушивание, как умиротворение, как смирение. Вот это характер русского исихазма, и это характер, конечно, рублевского искусства. Мы помним в Писании, и это очень любил говорить Иоанн-Златоуст, что побеждающий себя лучше завоевателя городов. 

Фигура Андрея Рублева, как и фигура Феофана Грека, обозначает, наверное, самую высокую вершину в древнерусском искусстве. А XV в., правда, мы называем «золотым веком русской иконы», потому что он начинается с Андрея Рублева и заканчивается Дионисием. Но все-таки, особенно к концу XV в., а к XVI мы совсем это увидим, с этой вершины будет постепенно, постепенно… Сначала очень постепенно, а потом уже более стремительно путь будет идти вниз. Но, во всяком случае, XIV – начало XV в. обозначены вот этим высоким искусством. 

Ирина Языкова 

https://magisteria.ru/icon/iskusstvo-epohi