Богословие нетварного света и практика «умной молитвы» в иконописи Феофана Грека и Андрея Рублева. 

Безмолвие и свет 

Сегодня мы поговорим об эпохе, которая связана с очень интересным движением – исихазмом. Исихия («молчание») – это такое православное движение сначала внутри монастырей, потом благодаря деятельности архиепископа фессалоникийского Григория Паламы оно вышло за пределы монастырей. Для Византии это последний, палеологовский период, который окрасился новым и последним подъемом искусства, а для Руси это время духовного возрождения. Потому что вторая половина XIII в. – завоевание Ордой Руси, время страшного упадка, время совершенного выживания. Медленный, но верный подъем начинается в XIV в., и на Руси он особенно будет связан с именем преподобного Сергия Радонежского. Но Сергий Радонежский тоже определенным образом был связан с течением исихазма. 

Итак, начнем с личности Григория Паламы, архиепископа фессалоникийского. Его икона сохранилась, она у нас находится в Пушкинском музее. Григорий Палама защищал исихазм от нападок таких прогуманистически настроенных греческих монахов Варлаама и Акиндина, которые, поучившись на Западе, пожив на Западе, отвыкли от православной практики и обрушились с некоторой критикой на деятелей исихазма, которые практиковали «умное делание», молчаливую молитву, как они их называли, «пуподушников». В центре этого учения, в центре апологии, которую выстраивал в защиту «священнобезмолствующих», или, как мы говорим, исихастов Григорий Палама, стояла проблематика божественных энергий и света. Вот именно эта тема и становится главной в искусстве. 

В византийской иконе, в византийском вообще искусстве, свет играл исключительную роль. Светом выстраивалась целая мистерия, свет играл большую роль в литургии, свет играл большую роль, естественно, в богословии. Но вот именно последний период в Византии, и потом это же пришло на Русь, был связан с тем, что свет начинает играть ключевую роль в иконе. Это видно по самой этой иконе Григория Паламы, где буквально из его глаз брызжет свет, где свет озаряет все его лицо. 

Но это мы видим и в других иконах этого времени. Например, в Эрмитаже хранится замечательный образ Христа Пантократора, тоже середины XIV в., где мы видим, что личное (лик, руки) буквально вылеплено из света. Светом буквально делается и объем, и подчеркивается действительно светоносность этого лика. Даже контрастность такая между темной подложкой, охрением, и яркими, буквально брызжущими светами. И это не единственный случай. 

Ну, чтобы еще раз посмотреть на свет, вспомним фреску Кахрие-Джами, или монастырь Хора, где как раз Воскресение – как взрыв света, вот как раз тот свет, который взрывает ад – то место, где нет света – изнутри и выводит оттуда Адама и Еву. 

Интересно, что полемика исихастов с гуманистами касалась не только света, не только божественных энергий, не только того, как мы воспринимаем Бога, как мы с ним общаемся (для исихастов было как раз ясно, что общаемся мы через его энергию, через свет, и сами преображаемся, и цель спасения было обо́жение, теозис), но касалась она еще и человека, потому что в центре учения гуманистов, мы знаем, стоит человек. 

...И вот эта личность человека, которая обретает обожение, стояла в центре учения исихастов. Это не всегда замечают, но это хорошо видно на искусстве того времени, когда лики становятся очень индивидуальными. Уходит обобщенность, а мы видим буквально характерные лики. 

Это видно по тем же фрескам Кахрие-Джами монастыря Хора, где под знаменитой фреской Воскресения представлен ряд святых отцов: Григорий Богослов, Кирилл Александрийский, Василий Великий и т.д. Не все лики хорошо сохранились, но те, которые сохранились, хочется назвать портретными. Мы помним, что в это время в Италии рождается портрет. Икона не портретна, икона уходит от портрета, но вот эти лики хочется назвать портретными. И главное, они очень отражают действительно характер именно каждого отца, потому что изображая, художник точно настраивался на личность именно этого отца. Мы увидим, что в разные эпохи было по-разному. Иногда стремились к унификации ликов, это особенно мы увидим в позднем русском Средневековье. Но в этот момент и на Руси, и в Византии личность человека под лучами этого божественного, преображающего фаворского света расцветает и обретает свою неповторимость. Глядя на эти фрески, хочется представить себе, что именно так и выглядел Феофан Грек. Потому что Феофан Грек, пламенный византийский художник, именно под влиянием исихазма творил свое искусство. 

Феофан Грек в Новгороде 

Он прибыл на Русь в конце XIV в. В Новгороде он расписал церковь Спаса на Ильине улице, Спаса Преображения, т.е. опять же посвящение, очень близкое к исихастской проблематике – идея фаворского света, идея созерцания божественных энергий так, как они были явлены на Фаворе. Может быть, Феофан был не первый, кто привнес этот исихастский элемент в искусство на Руси, но он – один из самых ярких. 

Когда вы входите в эту церковь, а она достаточно высокая, вы видите прежде всего огромный лик Пантократора. С купола на вас взирает огненным взором Христос. И вспоминаешь слова «Бог наш есть огнь поядающий». И если мы рассмотрим всю эту роспись, то увидим, что здесь, действительно, тема божественных энергий – главная. Тема пришествия в мир света, пришествие в мир даже не просто света, а огня вот этого опаляющего – именно так ее и трактует Феофан Грек. 

Огромные раскрытые глаза Пантократора буквально вас останавливают на пороге. Бог есть свет, и нет в нем никакой тьмы. В то же время интересно, что Феофан делает здесь такой, кажется, очень нетривиальный прием: он всю живопись сводит, собственно, к двум цветам: охре и белилам, и на этом контрасте строит абсолютно экспрессивную такую живопись. 

Это программа, которая ярчайшим образом демонстрирует идею света. Тут все необычно... Образ Христа... Вот замечательный такой Адам… Вот Авель… И мы видим, что они сделаны из разных тонов охры и вот этих буквально бьющих, как огненные языки пламени, вьющихся на разных участках тела и одежды белильных бликов, как таких отсветов огня или прорывающихся фрагментов пламени. Вот такой Мельхиседек, такие удивительные старцы. И вот огненный пророк Илья, который был в огненной колеснице взят на небо и который сводил огонь с неба на землю. Второй мир, как говорили исихасты, будет испытан огнем, и сам Господь говорил, что «я огонь принес на землю и томлюсь, покуда он не возгорится». И образ Пятидесятницы как схождения Святого Духа в виде огненных языков и рождения в этом огненном пламени духа церкви — это тоже идея исихастов. Что это огонь, который должен сжигать всякую неправду в человеке, Дух Святой как огонь. И вот в этой ипостаси огня божественные энергии и рассматривает Феофан Грек. 

И хорошо уцелела так называемая Троицкая камера. Мы видим изображение гостеприимства Авраама с Троицей в центре, где три ангела восседают за полукруглым престолом и главный ангел покрывает двух других своими крыльями. И здесь тоже опять же этот прием – белое и коричневое, как разделение: бытие – небытие, свет – тьма. 

И если мы приглядимся даже к ангелам (это мы увидим и в ликах святых), то часто глаза обозначаются не столько зрачками, а иногда даже просто и нет зрачков, как вот этими белильными бликами. Напомню, что «очи его – как пламя огненное» – так сказано о Господе в последнее явление его в последние времена. И самые главные, обозначающие собственно Троицу признаки – белые хитоны, трилистник на посохе, тороки (это ангельские слухи, обозначающие всевидение и всеслышание), свиточек в руке ангела и т.д. – вот они обозначены белым. Т.е. такие акценты, которые нам говорят, что это не просто люди, не просто путники, не просто какие-то посланные юноши, как иногда их изображали в раннем христианском искусстве, а действительно это божественное явление. 

А с трех остальных сторон этой капеллы, или, как у нас называют, Троицкой камеры, мы видим удивительные образы столпников и пустынников, тех, которые созерцали Троицу, уходя в пустыню, забираясь на какие-то сооружения в виде столбов или развалин старых зданий, чтобы быть поближе к небу, подальше от земли. И буквально Феофан здесь разыгрывает целую мистерию света. Каждый из них представляет собой своего рода степень… Феофан как бы показывает разные степени обо́жения, разные степени молитвы. Потому что прежде всего это молитвенная практика. 

Как сами исихасты говорили – опусти ум свой в сердце и тогда молись. Вот это слушание сердца, не многословие молитвенное, а тишина, вслушивание в Бога, Бог говорит. «В молитве говорит Бог, а я его слушаю» — вот это было характерно для исихастов. И вот, например, замечательный один из столпников, который развернул руки навстречу к нам, и у него на кончиках пальцев тоже белильные блики – он ощущает этот свет физически, как, собственно, и писал один из авторитетных авторов в ряду исихастских подвижников Симеон Новый Богослов, что «Бог приходит как огонь, как вода, как водопад, как огненный дождь», что он его физически ощущает. Он, конечно, это в поэтической форме излагал, он был действительно поэтом, и его божественные гимны, конечно, как раз об этом. И вот здесь и в завитках волос пульсирует этот свет, и на кончиках пальцев пульсирует свет, и в бороде, и ложится просто такими брызгами на складки одежды. 

А вот этот распахнул себя, как чащу, и вбирает в себя весь свет, который струится сверху. Он закрыл глаза, он видит только внутренне, он не смотрит на свет снаружи, на мир, ему уже этот мир не интересен. 

Или вот этот Алипий Столпник, у которого даже не как складки плаща, а как будто молнии света вонзаются в него, и тоже с закрытыми глазами, и вот этот жест, который мы знаем по иконам Серафима Саровского, который был наследником, собственно, исихастских подвижников, наследником отцов «умного делания» – руки лежат на груди, он слушает свое сердце, это образ сердечной молитвы. 

Но самый удивительный образ – это, конечно, Макарий Египетский, который, как считается, стоял у истоков этого движения, еще в IV в. уйдя в пустыню. Именно Макарий, считается, начал вот это движение вслушивания, молчания, предоставления себя как некой чаши для божественного потока или огня, который сходит на подвижника и сжигает в нем всякую неправду. И это – огненный столп. Если все остальные в разной степени пронзены или объяты этим пламенем, то Макарий Египетский весь превратился в огненный столп. 

Мы знаем что в классической иконописи лично́е – более светлое, светоносное, а долично́е обычно более темное, более плотное и т.д. Здесь наоборот. Здесь лик и руки обозначены охрой, а все остальное, вся его фигура, и волосы, и фигура с хитоном – все превратилось в свет. Т.е. по сравнению с тем светом, который он вобрал в себя, он стал светом, божественным светом пронизан, его свет – «в свете Твоем узрим свет», как говорил псалмопевец в одном из псалмов. Т.е. его личное, его личный свет даже как бы темнее, чем вот этот естественно божественный свет. И он стал светом, вот этим огненным столпом. Это, конечно, апофеоз всех этих столпников, апофеоз вот этого света. Вот так Феофан Грек показывает энергично, буквально наглядно степень обожения в этой замечательной росписи новгородского храма Спас на Ильине улице. 

Из Новгорода в Москву 

Если говорить про Феофана, то до нас дошел замечательный документ, который нам о нем говорит. Это письмо Епифания Премудрого, одного из учеников преподобного Сергия Радонежского, автора его первого жития, своему другу, епископу Кириллу Тверскому. И он в этом письме пишет о встрече с Феофаном уже в Москве. Он говорит, что видел художника, который пишет совершенно удивительно. Он его описывает, как если бы мы описывали мастеров Возрождения: что он пишет совершенно свободно, не глядя на образцы, и даже когда он попросил его изобразить Софию или рассказать, по крайней мере, о Софии, об этом чудо-храме, который для Руси был всегда образцом всего, Феофан взял и углем на стене белой нарисовал образ этого храма, что тоже, конечно, повергло Епифания в неописуемый восторг. 

И вот одна из икон, происходящая из Переяславля-Залесского, где тоже работал Феофан Грек… Здесь та же энергетика света: стоит Христос на горе, вокруг него многообразный свет в виде золотых лучей на его белой одежде, лучей звезды, которые вокруг его тела в виде концентрических голубовато-синеватых кругов, пронизанных тоже золотым сиянием, и еще три луча, которые буквально пригвождают каждого из апостолов. Мы помним, что свидетелями Преображения были три апостола: Петр, Иаков и Иоанн. Эти апостолы пали «на лица свои», и буквально эти лучи их пригвождают. И лучи пронзают все: и одежды Моисея и Ильи, которые здесь явились, и сами горки, и одежды апостолов, павших «на лица свои», и деревья, и даже белым очерчиваются пещерки, которые кажутся воронками от взрывов. Обычные пещерки, которые всегда рисовали на иконном пейзаже. Но здесь они действительно как воронки от взрывов, как будто действительно изнутри взрывается вся Вселенная от этого света, который излучает Христос на Фаворе. И эта энергетика, конечно, была очень характерна для Феофана. 

Еще одна икона, которая связывается с именем Феофана Грека – это образ Богоматери Донской. Она происходит из Коломны. Но здесь образ Богоматери, образ лирический, хотя и достаточно такой монументальный, и он по-своему решен. В золотом ассисте одежд, украшающих и образ Богоматери, и образ Христа, в четких таких, лесенкой выстроенных синих акцентах, которые подвигают зрительский глаз к ликам, – это образ умиления, образ объятий, образ собеседования, образ вслушивания друг в друга Богоматери и Христа. 

И вот лики написаны вот таким удивительным светом, излучающимся изнутри. Это такое мягкое сияние, которое действительно преображает плоть: кажется, что эта плоть дышит, что эта плоть такая живая и теплая. И то же время она светоносная. Вот это характерно для Феофана: даже лирический образ он делает излучающим этот удивительный свет. 

Икона двухсторонняя. На обратной стороне ее Успение, потому что она была храмовым образом Успенского храма – главного храма Коломны. И образ на обороте говорит о той же самой идее Феофана – этого света, от которого тьма расступается. Богородица лежит на ложе. Казалось бы, все здесь так традиционно. Вокруг ложа собрались апостолы, они прощаются с Богоматерью. Перед ложем стоит свеча, которая символизирует угасающую жизнь и в то же время молитву. Жизнь Богородицы была молитвой, отданной Богу. И за ложем стоит Христос в золотых одеждах, явившийся за душой Богоматери. Он ее держит в виде запеленутого в белые пелены младенца. И над ним огромный такой пылающий серафим. И зритель явно отмечает параллелизм образов: свеча горящая – и, как горящая свеча, за ложем стоящий Христос. Вспоминаются слова: «Я свет миру», «вы – свет мира». Т.е. Божья Матерь здесь тоже являет собой тот свет, который не может угаснуть в этом мире, и он поэтому продолжает светить и после смерти – вот в светоносных одеждах Христос держит ее душу в руках. 

Но поражает еще один момент: мандорла вокруг Христа сделана темной. Темная мандорла вообще бывала в византийских иконах, в русских иконах ее практически нет. Но здесь она есть. Для чего? Для того, чтобы контрастно показать вот эту светоносную фигуру Христа. И опять же, это происходит из того, как Палама говорит, что Христос есть умонепостигаемый мрак. Бог есть свет неприступный, который нас ослепляет, как ослепил Павла на дороге в Дамаск. Вот это ослепление, в котором мы узнаем свет уже невещественный, свет нетварный, другой свет, вот здесь представлено. Это и тьма, отступающая, как смерть, и в то же время вот этот умонепостигаемый мрак, который окружает Христа, являющегося за душой Богородицы. 

Ирина Языкова 

https://magisteria.ru/icon/iskusstvo-epohi-prp-sergiy..